Whatsapp
и
Telegram
!
Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
То, что произошло с моавитянкой Рут, последовавшей за своей свекровью Наоми, не осталось лишь на страницах Свитка Рут. История повторяется в веках, и вновь звучат слова: «Народ твой — мой народ, и твой Б-г — мой Б-г»

Я жила со своими родителями под Одессой и училась в седьмом классе деревенской школы, когда у нас появился новый директор — Марк Ильич: молодой, умный до невозможности, с таким необычным светом черных глаз. Он рассказывал нам о вещах, о которых мы и слыхом раньше не слыхивали: о театре, о кино, о политике, о литературе… Все девчонки в него влюбились, ну а я так и вовсе пропала. Не могла себе представить в качестве будущего мужа никого другого.

Я ходила за Марком по пятам, слушала его раскрыв рот — и добилась в конце концов взаимности. Как только мне исполнилось семнадцать, мы расписались.

Марк мне объяснял, что значит быть евреем, как переходят в еврейство, что такое Палестина, приносил книги по еврейской истории. Родители Марка были религиозными людьми. Его мама все повторяла: «Все бы хорошо, но жаль, что ты не еврейка. И как с этим быть? В Одессе нет бейт-дина, чтобы ты прошла гиюр…»

Марк говорил: «Не волнуйся, поедем в Москву, найдем там раввинов и сделаем тебе гиюр. Не теперь, так через пару лет — обязательно найдем!»

* * *

Однажды утром мы проснулись и узнали, что началась война. Марка сразу же взяли в организацию отрядов самообороны — и таким образом, путь из Одессы для него был закрыт. Свекр со свекровью срочно паковали вещи, уговаривали и меня уехать вместе с ними, но я сказала, что без мужа никуда не поеду: где он — там и я.

Вскоре Одесса оказалась отрезанной от остальной части страны. Самооборона работала. Я подносила еду к тем позициям, которые они заняли на Фонтане, а Марк все время меня просил: «Найди возможность уехать». Я даже не делала вид, что ищу. Я не могла уехать никуда без него. В октябре 41-го Одессу заняли немцы, и все добровольцы самообороны были арестованы.

Я каждый день часами стояла под окнами тюрьмы, и как раз тогда и почувствовала, что беременна. Однажды утром ворота раскрылись, на улицу вывели колонну арестованных и куда-то погнали. Я переводила взгляд с одного лица на другое — все они были похожи друг на друга — и совсем не похожи на лица тех спокойных, чисто одетых одесситов, которые по дороге на работу останавливались поглазеть на арестантов.

Марк шел в центре колонны, худой, посеревший, с потухшими глазами. Я пошла за колонной. Боясь потерять мужа из виду, я подошла слишком близко, и тогда один из полицаев подскочил ко мне и втолкнул меня в толпу арестованных, обложив для надежности матом. Я не сопротивлялась: там был Марк — а значит, моя дорога была вместе с ним.

Меняясь с людьми в колонне, я постепенно пробралась к своему мужу. Видно было, что он не поверил своим глазам, когда он увидел меня:

— Куда ты пришла? Нас ведут на казнь!

— Я должна тебе сказать: у нас будет ребенок.

— Спасайся, уходи отсюда!

— Нет, я должна быть с тобой до конца.

Мы пошли рядом. Он что-то соображал, на его лбу двигались морщины, и вдруг он тихо сказал:

— Ну… прощай!

Я не успела понять, что происходит, не успела его остановить… Марк подскочил к полицаю, схватил его автомат и нажал на гашетку. Раздалась автоматная очередь, запахло дымом и кровью — и вот я вижу, что два полицая лежат на земле, а человек пять охранников колонны бежит в нашу сторону с автоматами наготове.

В реальность происходящего никак невозможно было поверить. Минуту назад я шла рядом со своим мужем, дотрагиваясь пальцами до его иссушенной руки, всматривалась в новые морщины на его лбу. И вот он лежит на земле лицом вниз, вокруг что-то свистит и стрекочет, а как будто независимо от этого стрекота вспухают на его пальто цепочки одинаковых маленьких круглых воронок.

В воздухе поплыли какие-то тошнотворные запахи, у меня потемнело в глазах, и ноги, совершенно лишенные всякой силы, уже хотели и меня положить рядом с Марком. Но какие-то руки, не знаю чьи, подхватили меня и пытались удержать вертикально. Я не отрываясь смотрела на лежащее в луже тело и, наверное, кричала. Наверное — потому что своего голоса я не слышала, только откуда-то издалека доносился до меня крик полицая:

— Чого репетуеш? Швидший, швидший! Що встали?

Убитых полицаев унесли, а Марк, мой Марк, остался лежать в грязи на дороге. Нас погнали дальше, не позволив остановиться ни на минуту. За моей спиной раздавались ор и ругань охранников: люди пытались обойти лежащее на земле тело, создавая затор…

Мы шли долго, нас гнали к окраине города. Я не думала совершенно ни о чем и ни о ком, даже о Марке. Даже о ребеночке, который был у меня в животе и о котором я не переставала думать ни на минуту с тех пор, как поняла, что он там. В голове была полная пустота. Кто-то пытался утешить меня. Кажется, одна женщина говорила: «Ну-ну, не плачь», а другая — «Да что вы, пусть плачет». Не помню, плакала ли я — помню, что лил дождь. В какой-то момент я подняла голову и увидела, что мы уже вышли из города и идем по проселочной дороге.

Может быть, дождь освежил мне голову, я посмотрела вокруг себя и впервые заметила, кто шагает рядом со мной. Это был еврей в сюртуке и каскетке. Я вдруг услышала как бы со стороны, что спрашиваю у него, есть ли здесь кто-то из раввинов. Он указал мне на рава, идущего впереди.

Пробираясь между людьми, я поравнялась с раввином. Сейчас я думаю — и как это мне пришло тогда в голову заговорить о гиюре через час после того, как на моих глазах расстреляли Марка? И тем не менее, я сказала именно это:

— Только что убили моего мужа. Он был евреем. Его желание было, чтобы я тоже перешла в еврейство. Я хочу стать еврейкой — хотя бы перед смертью.

Рав, который шел с хмурым лицом, низко опустив голову, неожиданно светло улыбнулся и проговорил:

— Знаете, девочка, вы меня осчастливили. Если в такой момент есть люди, которые хотят перейти в еврейство, значит, наш народ будет жить. Значит, еще не все потеряно. Повторите за мной: «Я верю полной верой в Единого Б-га, хочу присоединиться к народу Израиля и буду исполнять все заповеди, которые были даны евреям на горе Синай».

Я повторила, и рав вытащил из кармана какую-то небольшую книгу с еврейскими буквами на обложке. Тогда я не понимала, что это за книга, но потом узнала, что это был сидур, молитвенник. Из другого кармана рав вынул двухсантиметровый огрызок карандаша и, не сбавляя шага, на форзаце книги написал что-то на иврите. Прошло несколько лет, прежде чем я смогла прочитать эту надпись — свидетельство о том, что я прошла гиюр по дороге на расстрел. Рав подписался и дал подписать еще двум мужчинам.

— Береги эту книжку, — сказал он, протягивая мне молитвенник. — Может быть, тебе удастся спастись… Тогда окунешься в микву и завершишь гиюр по всем правилам. У тебя есть какой-то документ, что ты русская?

— Да, у меня есть паспорт…

— Так проси, чтобы тебя отпустили.

Услышав последние слова рава, ко мне подскочила какая-то женщина:

— Умоляю! Заберите моего ребенка! Ее зовут Нина, прошу вас!

Я еще пыталась сообразить, чего она от меня хочет, а женщина уже ткнула в меня самодельную плетеную коляску с младенцем — и, оборачиваясь и что-то продолжая говорить, уже уходила с колонной смертников вниз по улице.

Делать было нечего. Я вцепилась в деревянную ручку коляски и стала пробираться к полицаю, по дороге сгоняя с лица следы ужаса и шока последних часов и стараясь придать ему как можно более наивное выражение. От моих актерских способностей зависело сейчас — жить мне или умереть. Мне — и этой крошечной девочке в коляске. Добравшись до полицая, я начала жалобным голосом:

— Понимаете… Я попала сюда по ошибке. Просто подошла поближе — посмотреть… Я русская, вот мой паспорт.

— «Побли-и-и-же» — передразнил меня, усмехаясь, полицай, — потому что ты дура настоящая.

Понимая, что он мне поверил, я уже снимала с пальца золотое колечко, подаренное Марком, и протягивала его полицаю. Тот взял кольцо, подошел к офицеру, передал кольцо ему, шепнул что-то. Офицер махнул рукой, и меня вытолкнули из колонны таким же тычком, каким вогнали туда рядом с тюрьмой.

Я с коляской осталась стоять, пытаясь продышаться после тычка автоматом в спину, а колонна прошла вперед. Я пошла обратно в город. По дороге валялось много вещей, которые люди бросали, не в силах нести на себе тяжесть. Я подбирала вещи, зная, что мне рассчитывать не на кого и не на что, а ребенка надо кормить…

Я вернулась в коммунальную квартиру, где у родителей мужа была комната, и где мы жили все вместе. За те несколько часов, что меня там не было, нашу комнату успели разграбить. Соседи помогли мне починить дверь, заклеить кое-как окно. И я осталась там жить — одна, с ребенком, беременная его ребенком…

Я поступила работать в больницу, и там же и родила моего Марика прямо во время своей смены. Не знаю, смогли бы мы пережить войну, если бы не соседи. Они помогали мне с детьми, я делилась продуктами, купленными на мою небольшую зарплату.

В первое время после рождения малыша детей не с кем было оставить, поэтому я брала и мальчика, и девочку с собой на работу. Я работала в бельевой. Выдавала чистое белье, штопала и зашивала — и тут же, в бельевой, ползала Нина, изучая простыни и одеяла, и лежал совсем тогда еще крошечный Марк.

Закончилась оккупация, а через год пришел конец и войне, подросли немножко мои Ниночка и Марик, я окончила медучилище. Вернулись из эвакуации родители Марка. Свекор, к несчастью, вскоре умер, а свекровь до сих пор со мной.

Когда образовалось государство Израиль, свекровь тут же стала искать способы, как нам всем туда уехать — ей, мне и моим детям. Мы оформили какими-то хитрыми путями документы и через Польшу приехали в страну, где у нас не было ни знакомых, ни родственников — родственники свекрови все погибли там. Зато у нас есть эта Земля, которая приняла нас сразу, безоговорочно, и позволила на ней жить, — и у нас есть вера.

Я никогда не забывала о том свидетельстве, которое мне выдал рав по дороге на расстрел. Наверное, то свидетельство было главной причиной, которая меня привела в Иерусалим. Первым делом я не на работу стала устраиваться, а стала искать раввинский суд, чтобы пройти гиюр…

Моего любимого Марка давно уже нет в живых, он в моей памяти навсегда остался молодым и красивым. Иногда я вижу в глазах моих детей тот неповторимый свет, который был только в черных глазах Марка. Хотя, казалось бы, откуда он у Нины — ведь она не его дочь? Узнать, еврейка ли Нина, у нас, конечно, не было никакой возможности, и мы прошли полноценный гиюр все трое — я, Нина и маленький Марк. Наверное, таким светом светятся еврейские души…

* * *

«Искры святости» были рассеяны по всем четырем сторонам света в начале Творения. В самые тяжелые дни, в самой невообразимой материальности, в самой неподходящей обстановке вдруг начинают сверкать эти искры и стремиться к своему Источнику, увлекая за собой души тех, чье место — среди еврейского народа. И повторяется история Рут, прародительницы Машиаха, приближая всех нас к конечному Избавлению.


В главе рассказывается, как Балак, царь моавитян, нанял злодея Билама, чтобы тот наслал на еврейский народ проклятие. Но вместо проклятия Билам, помимо свей воли, произнес большое благословение. Читать дальше

Глава «Балак». Преступник, исполнявший приказы

Рав Бенцион Зильбер

Талмуд называет Билама грешником. Причина тому — в его желании следовать исключительно приказам Творца, игнорируя Его волю. Правильное же поведение верующего человека сродни поведению сына, который заранее догадывается, что нужно его отцу.

Символика истории Билама и его ослицы

Дон Ицхак бен-Иегуда Абарбанель,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Билам был не просто колдуном, но и квалифицированным астрологом. Он пытался изменить движение небесных сфер, но Б-г разрушил его планы.

Мидраш рассказывает. Недельная глава Балак

Рав Моше Вейсман,
из цикла «Мидраш рассказывает»

Моавитяне испытывали к евреям давнюю ненависть

На тему недельной главы. Пинхас 1

Рав Арье Кацин,
из цикла «На тему недельной главы»

Коментарии к недельной главе Льва Кацина